Глава 1715. Монах Судьба

[До того, как прозвучит колокол Дунхуан: 620 лет]

Династия Мин, зима четвёртого года эпохи Юнлэ.

Снегопад.

В горах Куньлунь среди бесконечной белизны снегов медленно ступал силуэт в сером. Порывы яростного ветра вздымали снежную крошку, заметая за ним чёткую цепочку следов.

Фигура миновала горные кряжи и наконец остановилась перед ветхим древним храмом.

Этот храм, казалось, стоял здесь уже добрую тысячу лет: внешние стены почти полностью обрушились, остов строения укрыл толстый слой снега, так что очертания здания едва угадывались. Лишь одинокая полусгнившая створка ворот сиротливо держалась перед руинами, пронзительно скрипя под натиском завывающего ветра.

— Неужели прошло уже больше тысячи четырёхсот лет?..

— Дольше, чем я думал, — глядя на руины храма, негромко пробормотал силуэт в сером.

Он протянул руку, собираясь толкнуть ветхую створку, но раздался сухой треск — и она переломилась, рухнув в сугроб. Режущий ухо скрип окончательно умолк, уступив место лишь бесконечному завыванию метели.

Вздохнув, он перешагнул порог и вошёл внутрь полуразрушенного храма.

Полагаясь на память, путник подошёл к снежному холму и слегка притопнул ногой. Снег перед ним раскололся и с шорохом осыпался, обнажив сокрытое внутри глиняное изваяние Будды.

За четырнадцать с лишним веков даже ограда снаружи успела рассыпаться в прах, но эта глиняная статуя Будды каким-то чудом сохранила первозданный вид!

А на животе глиняного изваяния уже расползлась глубокая трещина, почти расколовшая статую спереди надвое. Стоило снегу сойти, как трещина побежала дальше — словно нечто вот-вот готово было вырваться изнутри!

Фигура в сером лишь молча стояла среди руин и наблюдала за происходящим, не делая ни малейшей попытки вмешаться.

Треск—!

Раздался глухой звук, и глиняное изваяние Будды раскололось по центральной трещине надвое. На каменном постаменте, в точности повторяя позу статуи, спокойно сидел со скрещёнными ногами человек.

Это был молодой монах лет двадцати с небольшим, с чистыми и красивыми чертами лица. На его плечи была наброшена перепачканная грязью кашая, однако кожа оставалась белоснежной и сияющей — словно чистейший Будда, рождённый посреди болотного ила.

Лицом он точь-в-точь походил на фигуру в сером!

— Ты припозднился, — спокойно произнёс облачённый в серое Линь Цие, глядя на человека со своим собственным лицом.

Монах неторопливо открыл глаза, глубокие и безмятежные, словно омут осенних вод. Хоть лицом они и не различались, их суть и повадки были совершенно противоположными: в каждом его жесте сквозило буддийское умиротворение.

— Вылепить эту плоть было непросто. К тому же требовалось не выдать себя перед «Ключом и Вратами».

Он поднялся среди развалин, отряхнул грязь с кашаи и встал напротив Линь Цие прямо под снежными вихрями.

— Как мне тебя называть? Предрешённое следствие? Будда Судьбы? Или... Линь Цие? — спросил Линь Цие.

Монах молитвенно сложил ладони и слегка поклонился Линь Цие:

— Зови меня просто... Судьбой.

— Судьбой? — Линь Цие смерил монаха взглядом. — Это твоё монашеское имя?

— Имена, монашеские имена, посмертные титулы... всё это лишь иллюзия. Не будда и не даос, не бог и не смертный. Я — это я.

— А ты глубоко смотришь в суть вещей, — Линь Цие чуть приподнял бровь.

— Люди вечно усложняют всё так называемой «индивидуальностью», «эмоциями», «любовью и ненавистью». Я же лишь делаю противоположное.

Монах Судьба держал ладони сложенными, говоря невозмутимо и ровно; в его голосе не было и тени колебаний, словно говорил не живой человек, а бесстрастная машина.

Это нисколько не удивило Линь Цие. Сознание, рождённое из чистой причинности, лишено человеческих эмоций, зато наделено поистине устрашающей вычислительной мощностью. Именно это ему и требовалось.

— Насколько ты продвинулся в расчётах этой партии? — задал Линь Цие главный волновавший его вопрос.

— За тысячу пятьсот двадцать пять лет я провёл шесть тысяч четыреста двадцать триллионов вычислений. Судя по тем фигурам, что у нас есть, вероятность нашей победы составляет менее двух тысячных, — невозмутимо ответил монах Судьба.

— Две тысячных...

Линь Цие предполагал, что шансы человечества невелики, но не ожидал, что даже после того, как он вернулся во времена Западной Хань и развернул эту тайную партию, вероятность победы окажется столь мизерной... Похоже, слова «Ключа и Врат» о том, что на всём протяжении реки истории у человечества нет ни единого шанса, вовсе не были шуткой.

Лавкрафтовские боги оказались куда кошмарнее, чем они себе представляли.

— Значит, сколько ещё фигур нам нужно? — нахмурился Линь Цие.

— Возрастёт ли вероятность победы, зависит не от количества фигур, а от их качества и той роли, которую они способны сыграть в причинности, — монах Судьба на мгновение замолчал. — Будь у нас хоть ещё три Нефритовых императора, их ценность в этой партии, возможно, уступила бы одному лишь Ли Ифэю.

— Я понимаю, — кивнул Линь Цие. — Вопрос с фигурами я решу сам... Ты обрёл тело, каковы твои дальнейшие планы?

— Для меня нет особой разницы, есть у меня плоть или нет... Я сформировал это тело лишь ради того, чтобы завершить за тебя одну из ветвей причинности.

— ...Чжоу Пин?

— Нам нужен Чжоу Пин. А Чжоу Пину нужны «Чётки изменения судьбы», созданные из этого моего тела. Лишь так мы замкнём этот парадокс причинности и окончательно скроем существование Чжоу Пина.

— Раз ты всё уже решил, ступай... Если что-то случится, свяжись со мной напрямую через нить причинности.

Линь Цие пришёл сюда лишь затем, чтобы лично увидеть это Предрешённое следствие и убедиться, способен ли тот стать игроком, как он и рассчитывал... И монах Судьба показал себя даже лучше, чем ожидалось.

— Не забудь, есть ещё один человек, чью причинность ты пока не скрыл, — напомнил монах Судьба.

— Та эпоха слишком близка ко времени, откуда я пришёл. Чтобы избежать переплетения причинности двух версий меня, за пятьдесят лет до этого срока я запечатаю собственную причинность и погружусь в глубокий сон... Он остаётся на тебе.

— Хорошо, — чуть склонил голову монах Судьба. — Когда оставлю это тело Чжоу Пину, просто сформирую себе новое.

Заметив, что Линь Цие разворачивается и собирается уходить, монах Судьба немного помолчал, но всё же негромко произнёс:

— Причина.

Линь Цие остановился и обернулся.

— Эту партию за человечество мы не имеем права проиграть, верно? — молитвенно сложив ладони, спросил в снежном вихре монах Судьба.

— Разумеется, — как нечто само собой разумеющееся ответил Линь Цие. — Если само человечество перестанет существовать, то какой смысл вообще продолжать эту игру?

Монах Судьба долго смотрел на Линь Цие, затем слегка кивнул:

— Тогда хорошо.

С этими словами он развернулся и зашагал к противоположному склону горы; его испачканная грязью кашая вскоре растворилась в снежной пелене.

Линь Цие не вполне понял, к чему монах Судьба вдруг задал этот вопрос, но лишь покачал головой и начал спускаться с горы по другому склону...