Глава 667. Отец и дочь

Линь Цие подошел к Амэмии Харуки, внимательно его оглядел и, убедившись, что смертельных ран нет, сел рядом.

— Как ты?

— Потратил немного срока жизни, ничего страшного.

Амэмия Харуки поднял голову, посмотрел вдаль на удаляющиеся спины шагавших вместе Юдзурины и дяди Кёсукэ и неторопливо произнес:

— А ты? Как вышло, что ты вернулся с ним?

— Мы убили вестника божьей воли, но тот напоследок подорвал себя. Дядя Кёсукэ спас меня.

— Расспросил его, что произошло?

— Расспросил. Всё примерно так, как мы и думали...

Амэмия Харуки, Линь Цие и Шэнь Цинчжу сидели в ряд в углу у стены. Первые двое обсуждали расставленную Юдзури Куротэцу ловушку, а Шэнь Цинчжу, совершенно не понимая, о чем они говорят, просто достал из-за пазухи сигарету, прикурил и выпустил длинную струю дыма...

...

По улице под моросящим дождем бок о бок шли Юдзурина и дядя Кёсукэ. Девочка опустила голову, глядя на носки своих туфель, и молчала.

Дядя Кёсукэ хотел заговорить, но не знал, с чего начать. В конце концов, он был слишком сильно виноват перед Юдзуриной и даже мог догадываться, какой образ сложился у нее в душе...

После долгих мучительных колебаний дядя Кёсукэ все же разомкнул губы: каков бы ни оказался исход и сможет ли он заслужить прощение Юдзурины, он хотел начистоту всё ей объяснить.

Но не успели слова сорваться с его губ, как Юдзурина, всё так же не поднимая головы, вдруг заговорила:

— Папа... тебе ведь все эти годы было очень тяжело?

Дядя Кёсукэ вздрогнул всем телом.

Юдзурина сделала два шага вперед и, заметив, что дядя Кёсукэ не идет следом, слегка обернулась. Поколебавшись мгновение, она негромко продолжила:

— Прости меня, папа...

Раньше я думала, что ты бросивший жену и ребенка подонок — как показывают по телевизору: целыми днями только и делает, что пьет, курит да спускает деньги в азартных играх, наделал долгов, завел другую женщину и напрочь забыл о нас с мамой в Йокогаме...

Дядя Кёсукэ долго молчал, ошеломленный.

— А сейчас?

— Сейчас я так не думаю, — Юдзурина покачала головой, и растрепанные пряди волос затрепетали на ветру. — Хоть мы и знакомы не так давно, но дядя Кёсукэ, которого я узнала — ответственный, добрый и очень заботливый мужчина... Если бы ты был отцом, то точно стал бы самым лучшим папой на свете.

Пусть я и не знаю, через что тебе пришлось пройти, почему ты стал беглецом и покинул нас с мамой, но я верю, что у тебя наверняка была своя причина...

Дядя Кёсукэ со сложным чувством смотрел на Юдзурину. Он бесчисленное множество раз представлял этот день, но был уверен, что их разговор неминуемо станет бурей гневных обвинений, а в худшем случае девочка и вовсе отречется от него, навсегда разорвав узы отца и дочери.

Он и помыслить не мог, что Юдзурина так легко его простит и даже первой попросит прощения... Даже не зная всей правды о случившемся, она просто и искренне верила ему.

Она была слишком чуткой... или, вернее, слишком умной.

Настолько умной, что от этого щемило сердце.

— Хочешь узнать, как все было на самом деле? — сдержав подступившую к сердцу горечь, выдавил улыбку дядя Кёсукэ.

— Хочу, — Юдзурина помолчала. — Но перед этим у меня есть один вопрос...

— Какой?

— Если я не ошибаюсь, когда ты ушел из дома, мне ведь еще не было пяти лет? — Юдзурина посмотрела дяде Кёсукэ прямо в глаза. — Тогда откуда ты узнал, что я приехала в Осаку? Ты ведь не мог знать, как я выгляжу теперь.

Уголки губ дяди Кёсукэ чуть приподнялись:

— Нет, я знал.

Видя недоумение в ее глазах, дядя Кёсукэ улыбнулся, бережно вынул из-за пазухи несколько фотографий и протянул Юдзурине.

Девочка взяла снимки и принялась перебирать их один за другим, и недоумение во взгляде стало лишь сильнее.

Это были фотографии с каждого ее дня рождения. Маленькая Юдзурина в праздничном колпаке и ярком платьице стояла перед большим тортом, складывала ладони, загадывая желание, задувала свечи...

Семь лет, восемь, девять... двенадцать.

Фотографии за каждый год — все до единой были здесь.

— Это мама присылала их тебе? — растерянность в глазах девочки стала еще глубже. Но затем, словно вспомнив что-то, она покачала головой: — Нет, невозможно... Мама умерла, когда мне было девять. После этого дни рождения со мной справляла бабушка Цуру, а она совсем не умеет обращаться с фотоаппаратом...

— Нет, эти снимки делал я.

— Ты? — застыла на месте Юдзурина. — Но ведь на мои дни рождения ты ни разу не возвращался...

— То, что ты меня не видела, вовсе не значит, что меня там не было. — Дядя Кёсукэ опустил ладонь на рукоять Ока морока, и на его лице проступила улыбка, полная тихой гордости: — Малышка Юдзурина, папа не пропустил ни одного твоего дня рождения...

Сжимая в руках фотографии, Юдзурина снова почувствовала, как покраснели глаза:

— То... тогда раз ты приходил, почему не показался мне?

— Я боялся, что если увижу тебя, то уже не смогу уйти, — с бессильной грустью произнес дядя Кёсукэ. — Мало какой отец сохранит каменное сердце перед слезами и мольбами родной дочери... Но останься я, это навлекло бы на тебя беду.

Юдзурина поджала губы, слезы дрожали в ее глазах. Стиснув зубы, она подбежала к дяде Кёсукэ и бросилась в его объятия.

Дядя Кёсукэ бережно обнял ее, и взгляд его был полон отцовской нежности.

— А... ты потом снова уйдешь от меня? — спустя долгое время Юдзурина подняла на него заплаканные, покрасневшие глаза. — Папа, не уходи больше, ладно?..

Дядя Кёсукэ молча смотрел ей в глаза и, сам не зная, сколько прошло времени, с улыбкой кивнул:

— Хорошо...

Услышав это, Юдзурина наконец улыбнулась. Она снова спрятала лицо у него на груди, вытирая слезы о расшитый пайетками пиджак, и сквозь эти слезы тихо смеялась.

— Папа, то, как ты выглядишь сейчас, ведь ненастоящее? Я хочу увидеть твое прежнее лицо... — словно вспомнив о чем-то, заговорила Юдзурина.

Лицо дяди Кёсукэ выразило замешательство:

— Малышка Юдзурина, настоящее лицо папы пострадало от ран... оно тебя напугает.

— Мне все равно! — упрямо ответила девочка. — С чего бы мне стыдиться лица собственного папы?!

Под непрестанными уговорами Юдзурины дядя Кёсукэ беспомощно вздохнул. Он протянул руку к рукояти Ока морока на поясе и мягко коснулся ее:

— Ну ладно...

Мелькнула вспышка призрачного света, и облик дяди Кёсукэ стал постепенно меняться, превращаясь в совершенно незнакомое лицо.

Это было лицо мужчины средних лет — чуть моложе облика дяди Кёсукэ, с куда более пропорциональными чертами, выверенными по золотому сечению. Благородный, мужественный профиль, красивые глаза, полные зрелой глубины и затаенной печали... Одними чертами лица он казался даже утонченнее Линь Цие!

Однако на его лбу и левой щеке три свирепых кровавых рубца будто впечатались в самую плоть, окончательно изуродовав это лицо. Они превратили статного красавца, способного покорить сердца тысяч женщин, в свирепого и жуткого злодея: стоило лишь подойти поближе и взглянуть на него, как накатывал страх, и смотреть прямо на это лицо было невыносимо.

В объятиях дяди Кёсукэ Юдзурина долго вглядывалась в это лицо, а затем ее озарила сияющая улыбка:

— Да брось, папа, ты же потрясающий красавец! И выглядишь даже лучше брата Цие!